Феофан затворник. Два святителя Тихон Задонский и Феофан Затворник

Паломнические поездки.

Великий Архидиакон (Л.К. Розова)
Архидиакон Стефан Гавшев (Прот. Н. Воробьев)
Московские протодиаконы (В.А. Алексеев)
И голос прекрасный, что Бог тебе дал... (М.Воробьев)
Московский протодиакон Михаил Кузьмич Холмогоров (В.А. Любартович)
Протодиакон Сергий Туриков (Свящ. В. Рожков)
Минский протодиакон Леонид Божко (свящ. А. Шрамко)
Памяти протодиакона Николая Поршникова (свящ. С. Ган)
Песнопевец Господень (К.Я. Пирогов)
Юбилей Архидиакона (Интервью с архид. Андреем Мазуром)
Тебе, Господи, буду петь (Интервью с протод. Вячеславом Кокоревым)
Поющий чин (Интервью с протод. Михаилом Беликовым)
Диакон Феодор Соловьёв (старец Алексий Зосимовский) (протоиерей И.Четверухин, Е.Л.Четверухина)
Диакон Аристарх Сурмели (Л.И. Хмелинина-Сурмели)
Диакон Сергий Трубачев (Игумен Андроник (Трубачев)
Мелочи архи-, прото-, и просто диаконской жизни (Прот. М. Ардов)
Диаконские истории
Диаконы в художественной прозе
Диаконы в мемуарной литературе
Протодиакон Николай Триантафиллидис
Протодиакон Киево-Софийского кафедрального собора Николай Заградский
Библиотека Диаконы (Очерки, интервью, жизнеописания) Диаконы в мемуарной литературе
Печать

Диаконы в мемуарной литературе

Помню, как иеромонах Вассиан (Пятницкий – А-ъ), впоследствии епископ и архиепископ, рассказывал мне о своем столкновении с Рождественским:
– Когда закончился ряд лекций, исполненных ядом критики и уничтожения своих предшественников, и начались собственные скучные измышления Рождественского, я перестал их посещать. Рождественский это быстро подметил и незадолго до экзаменов по окончании одного из занятий сказал как-то, обращаясь к аудитории:
"Некоторые из студентов не считают нужным даже реально присутствовать на лекции. Таков иеродиакон Вассиан, который является для меня некоей мистической личностью или отвлеченным понятием. Когда же настанет момент воплощения этой отвлеченности, то она воплотится для плача и скрежета зубовного!"

Все это произнесено было с мрачной торжественностью и даже своего рода величием. Я понял, что на экзамене Рождественский собирается меня "допечь", и стал усиленно готовиться. Несмотря на это, он сумел все же придраться к каким-то мелочам и выставил мне "четыре". Отметка нарушала мои планы: по всем остальным предметам у меня были одни "пятерки", и я рассчитывал остаться в Академии профессорским стипендиатом. С досады во время богослужения в академическом храме я перестал кадить ему персонально, как то обыкновенно делалось перед каждым из сонма священнослужителей. После нескольких случаев такого невнимания Рождественский был уязвлен и, обратившись к иеромонаху Варфоломею (Ремову – А-ъ), своему сотоварищу по кафедре, благочинному академического храма и в то же время моему другу, спросил:
"Почему это иеродиакон Вассиан не желает воздать благоговение моей святыне каждением фимиама?" – "Но Вы, отец Димитрий, обидели его, поставив ему "четыре", в то время как он надеялся стать профессорским стипендиатом", – ответил тот. "Пусть придёт снова", – насупившись, сказал Рождественский, и на вторичном экзамене я получил заслуженную "пятёрку". В ближайшую же всенощную я воздал такое благоговение "святыне" профессора, что от обилия фимиама тот даже чихнул и величественно заметил: "Довольно!"...

С.А. Волков, "Последние у Троицы"




Много куролесили наши священники, и можно было бы рассказать о них большое количество анекдотов. Ограничусь одним, в котором замешана нечистая сила и который имеет научное значение. Раз зимой в полночь, когда спали, раздается сильный стук под окном нашей избы. Все мы в испуге пробудились, и отец побежал к окну. Под окном соседка наша дьяконица кричала: «Батюшка, Христа ради встань!» Отец побежал на крыльцо и спрашивает дьяконицу: «Что ты?» «Кормилец, – отвечает дьяконица, хныча, – пропал мой дьякон; он ездил с отцом Никитой на крестины в деревню N; назад вёз их мальчик; отец Никита приехал домой, а дьякон слез у мальчика с саней и куда-то пропал». Отец бросился к начальному священнику (отец был тогда младшим священником). Начальный иерей тотчас же сбил пономарей и послал их искать дьякона. Доехав до того места, где, по рассказам мальчика, дьякон слез у него с саней, пономари начали кричать. Довольно долго кричали они понапрасну, наконец, издалека начал доноситься до них весьма жалобный голос дьякона. Пошли они на голос и нашли дьякона в лесной чаще, примерно в трёх четвертях версты от дороги, стоящим по ворот в снегу и ревущим. Взяли его пономари и привезли домой. Когда он совсем прочухался (отрезвился) и проспался, спрашивают его: «Что с тобой сделалось и зачем ты попал в лес?» Он отвечал: «Когда мы ехали с отцом Никитой, нагнал нас сзади N.N. (диакон назвал по имени отчеству знакомого крестьянина); он похлопал меня по спине и говорит: «Полно, дьякон, ехать, вставай-ка, пойдём»; я встал, понюхали мы из одной табакерки табаку и пошли сначала за санями, а потом в сторону; вёл он меня, вёл в сторону, довёл до этого места, захохотал и пропал».

Прибавлю про этого дьякона, весьма любопытного в своём роде человека, ещё анекдот, уже без чертовщины. В Преображеньев день поехал дьякон на мольбу в деревню, отстоящую от села на четыре версты. На другой день возвратились из деревни священник и причетники, а дьякона нет. Ждёт дьяконица день, ждёт другой, а дьякона всё нет как нет, между тем люди сеют озимое. Побежала дьяконица в деревню и нашла дьякона председательствующим в компании стариков, которые, за выпитием всей водки и даже всего пива, допивали брагу. Схватила дьяконица дьякона за волосы и вытащила из-за стола – она была женщина очень мужественная, настоящая бабелина, а он был человек тщедушный. Оседлала дьяконица лошадь, положила на неё мешок с собранным печёным хлебом, посадила на неё дьякона, взяла повод в руки и, ведя лошадь на поводу, пошла домой. Шла она и приговаривала: «Вот я тебе, пьяница, вот я тебе, чихирь!» Но дьякон придумал свою остроумную штуку. Когда они вступили в лесок, находящийся между деревней и селом, он улучил минуту, сбросил с лошади мешок с хлебом, вырвал у дьяконицы повод, хлестнул её им, быстро повернул лошадь в сторону и во все лопатки поскакал по лесу… Дьяконица заорала было: «Дьякон, расподлец!» – но дьякона-подлеца и след простыл. Возвратилась дьяконица в село с мешком хлеба на спине, а дьякон уехал в находящееся верстах в пятнадцати от нас село на праздник…

Е.Е. Голубинский, «Воспоминания»




… но всех лучше был диакон Флевицкий, прозванный Муравьевым "Русалкой". У него были действительно прекрасные белокурые волосы необыкновенной длины и главная его забота была расчесывать свою косу, причем он как-то необыкновенно перегибался назад, за что и прозван "Русалкой". Отец мой был восприемником всех его детей, их же несть числа, и называл его всегда "мой кум", но никогда не приглашал его служить в нашей церкви за его неблагообразие. Впоследствии этот диакон попал в священники по смерти Смарагдова.

«Воспоминания С.Д. Шереметева об А.Н. Муравьеве»




"Живая Церковь" делала всё, чтобы привлечь в собор (Храм Христа Спасителя – А-ъ) больше молящихся, но молящихся почти не было, да и богослужения, с чисто внешней стороны, уступали нашим. Хор, под управлением молодого регента Мантейфеля, пел не плохо, но не отлично. Протодиакон Редикульцев очень уступал лучшим протодиаконам Тихоновской церкви. Правда, как и знаменитый Михайлов, он пел позднее в Большом театре, но знаменит не был. У него был подвижный и достаточно сильный бас, но тембр не радовал, а внешность напоминала если не Гришку Отрепьева, то Швабрина из "Капитанской дочки".

В.Алексеев, «Московские проповедники»




...Хлопает дверь, на кухне раздаются голоса. Выхожу. "А, Владимир Евгеньевич. С приездом", – радушно встречает меня местный диакон, еще молодой человек, лет 25. Одет он, как и все в селе, в дубленый полушубок и шапку, и духовное звание его выдают только длинные черные волосы, выбивающиеся из-под шапки. "Что Вы тут делаете, чай скучно, пойдем на бой", – приглашает он. "Да что Вы, отец диакон, разве здесь идет бой?" – "Эге, да еще какой, волость на волость сошлись. Версты три отсюда будет. Насмерть дерутся. Сначала наших побили, а сейчас наши бьют". От товарищей я слыхал, что в Суздальском уезде процветают масленичные бои, но сам никогда на них не присутствовал, и поэтому спешу принять приглашение отца диакона и отправляюсь с ним за село.
Дорога за селом кишит ребятишками всех возрастов, начиная лет с пяти. Иные посинели от холода, но никто не хочет уходить домой. "Ты чего тут, замерзнешь, уходи домой", – говорю я одному из них. "Не-е, – отрицательно качает головой, – я на драку пришел". Тут же и женщины, и мужчины всех возрастов. Последние спешат вперед. По пути отец диакон посвящает меня в условия драки: лежачего не бьют. Из того воодушевления, с каким он повествует о боях, видно, что он и сам не прочь принять в них участие. Пред нашими глазами открывается поле, все покрытое красными кровяными пятнами. "Ишь ты, ишь ты, – восторгается диакон, – ведь здесь, Владимир Евгенич, снегу было по брюхо, а умяли, чисто каток стал. Здесь били наших, а теперь наши погнали их прочь, бой вон там, в овраге идет". Скоро передо мной открывается вся картина масленичного побоища. В большом овраге дерутся не менее трех тысяч человек. Это сплошная кишащая масса, в которой мелькают шапки, кулаки. Из этой кучи выползают во все стороны побитые. Ползут не поднимаясь, так как не бьют только лежачего. Забыв про диакона, я смотрел на бой, пока сам не замерз. Собрался было уже идти домой, как вдруг слышу – кто-то меня окликает. Я начал осматриваться, кто бы это мог быть, и вскоре заметил одну ползущую ко мне фигуру, которая несколько раз махала мне рукой. Подхожу. "Отец диакон, – удивился я. – Да кто же это Вас так разукрасил?" У диакона под обоими глазами было по синяку, нос распух, волосы растрепаны. "Эх, – махнул диакон рукой, – я хотел его обмануть, а чтобы он меня не узнал, я поднял воротник, а он, сукин сын, как ухватил меня сзади за воротник, как начал меня волтузить да фонарей ставить, так я думал, и жив не буду. Ну да ладно, он меня тоже помнить будет, вон он ползет". К нам подползал какой-то подбитый. Вид у него был, пожалуй, хуже, чем у диакона: фонари под обоими глазами, нос разбит, шапка потеряна. Враги радостно встретились: "Эге, милок, как я тебя разукрасил", – смеялся диакон. "Мне что, обедни не служить, – с таким же смехом отвечал прибывший, – а вот как ты отцу Алексею покажешься – хочу я поглядеть". Диакон испуганно подхватился. "Ах, чтоб тебя, я и забыл. Владимир Евгенич, пойдем домой, а то и впрямь к вечерне опоздаешь. А Вы отцу протоирею не говорите, что я был в драке".
Дома меня ждали с обедом. Дедушка встретил меня вопросом, куда я ходил. Да ведь у вас нынче бой, я и ходил смотреть, еще ни разу не видал". Дедушка покачал сокрушенно головой: "И каждый раз после этих боев два-три человека Богу душу отдают, а человек пять калеками на всю жизнь остаются. Не знаю, почему правительство до сих пор не может запретить эти бои. А диакон там был?" – "Не знаю, не видал". "Был, шельмец, был, – заулыбался дедушка, – вот подожди, к вечерне с фонарями придет, а не может сдержаться".
В 4 часа вечера заунывные удары великопостного колокола сзывали православных в церковь. Мужчины еще были сыты только что закончившимся боем, хвастались, кто кому и сколько наделал синяков, в головах еще бродило похмелье, женщины тоже еще не успели окончательно проститься с масленицей, и только человек 50 старушек приплелись в храм и наполняли его своими покаянными вздохами. На правом клиросе в дубленке и закутавшись до ушей шарфом, стоял над раскрытой книгой диакон и, склонившись над ней, усердно ее перелистывал. Дедушка из алтаря поманил его рукой: "Диакон, иди-ка сюда". Диакон, кутаясь, вошел. "Что ты там роешься?" – "Да вот, отец протоиерей, ищу великопостную службу, чего бы не забыть". – "Ишь ты, какой богомольный стал, знать, масленичные грехи собираешься замаливать, – дедушка добродушно заулыбался. – А что это ты такой завязанный, болеешь, что ли?" – "Зубы, отец протоиерей, болят, смерть моя, едва хожу. Всю щеку разнесло", – врет диакон. "Ах, бедный, бедный, – соболезнующе качал головой дедушка. – Ну да ничего, если щеку разнесло, то будет легче, покажи-ка, размотай шарф". Диакон мнется, краснеет, путается в концах шарфа. "Никак, отец протоиерей, не развяжу, жена так завязала, что никак не разберусь". – "Ничего, ничего, я тебе помогу". – "Нет уж, зачем, – с отчаянием махнул диакон рукой, – я сам". И его изукрашенная физиономия предстала перед дедушкой. "Ах, бедный, бедный, – дедушка серьезно качает головой, – у тебя, знать, зубы мудрости болят, смотри-ка, даже под глазами фонари". Диакон стоит весь красный. "Ах, диакон, диакон, неужели ты все еще не можешь отстать от этого дурного дела, изувечишься как-нибудь совсем. А кто это тебя так разукрасил?" – "Да Павел Задорнов". – "Это друг-то, приятель, – дедушка покачал головой. – Ну, Бог тебе судья, давай начинать". Диакон вылетел из алтаря. "Ну что?" – спрашиваю. "Попался, – махнул диакон безнадежно рукой, – ведь каждый год так, хоть бы он меня отругал".

Воспоминания В.Е. Елховского, г. 1913-й




Накануне Воздвижения я надумал сходить ко всенощной в храм Христа Спасителя, послушать знаменитого протодиакона Розова. Служил митрополит Макарий. Огромный храм был полон молящимися. Я постарался встать вблизи архиерейского места поближе к служащему духовенству, но тем не менее Розов никакого впечатления на меня не произвел, видимо, колоссальные размеры храма поглощали его голос, и он казался мне самым обыкновенным. Также никакого впечатления не осталось у меня и от пения хора.

Воспоминания В.Е. Елховского, г. 1916-й




От генералов перейдем к дьяконам.
Отправляясь на театр военных действий, я взял с собою протодиакона церкви лейб-гвардии Конного полка о. Власова, донского казака, раньше состоявшего протодиаконом Новочеркасского кафедрального собора.
Огромного роста, с красивым лицом, большими выразительными глазами и достаточно пышными волосами, жгучий брюнет, с очень сильным голосом (басом) – он, кажется, родился, чтобы быть протодиаконом.
В мае 1916 года, объезжая фронт, я посетил командира 26-го корпуса генерала А. А. Гернгросса, старого знакомого по Русско-японской войне и земляка. За мною вошел протодиакон Власов.
– А это кто такой, – обратился ко мне генерал Гернгросс.
– Мой протодиакон Власов, – ответил я.
– Да... Не знаю, может ли он сотворить человека, а убить может, – сострил генерал.
Внутренние качества о. Власова значительно уступали его внешнему виду: характер у него был неважный, усердие к службе небольшое, а его безграмотность производила удручающее впечатление. Своим прекрасным голосом он не умел пользоваться, или вернее – пользовался по-провинциальному: то рычал без нужды, то шептал, где требовалось forte. Манера его служения очень скоро приедалась, надоедала.
Я очень скоро понял свою ошибку и решил во что бы то ни стало отделаться от Власова. Не желая обижать его, я решил устроить его на такое место, за которое он всю жизнь благодарил бы меня.
Скоро представился случай: освободилось дьяконское место в придворной Конюшенной (в СПБ по Конюшенной ул.) церкви...

* * *

Прибывший на место о. Власова протод. Н. А. Сперанский во всех отношениях превосходил его. При совершении богослужения о. Власову часто вредила его малограмотность, лишавшая его возможности понимать смысл произносимого и давать звукам соответствующую интонацию. Он нередко напоминал слышанного мною в селе дьячка, который в известной паремии страстной седмицы (Ис. 54, I) вместо «нечревоболевшую» читал «нечревоблевавшую» и «Императору Александру Николаевичу» произносил «Александре Николаевичу». Недоставало о. Власову и музыкальности.
О. Сперанский был совершенно грамотный и на редкость музыкальный протодиакон. Всё его служение отличалось необыкновенной проникновенностью и теплотой, гармоничностью и строгостью. Когда же он произносил в конце панихиды «Во блаженном успении вечный покой... и т. д.», – буквально замирала вся церковь. Слышал я всех знаменитых Петроградских, Московских, Киевских и иных протодиаконов: Розова, Громова, Малинина, Здиховского, Вербицкого и многих, многих других, но ни один из них не проявлял такого искусства в произнесении этого возглашения, как протодиакон Сперанский. Всегда аккуратный и точный, внимательный и почтительный, благородный и скромный, протод. Сперанский был одним из самых приятных сослуживцев, каких мне когда-либо приходилось иметь. И только один у него был грешок: любил он в компании «пропустить» лишнюю рюмку. А компании было не занимать стать: в Ставке все офицеры и певчие были его друзьями. Я спокойно относился к этому недостатку: кто из протодиаконов был от него свободен? Кроме того, ни скандалов, ни дебошей, ни упущений по службе от этого не происходило. О. Сперанский всегда знал время и меру. Алкоголиком он совсем не был. И только один раз на почве нежной любви моего о. протодиакона к живительной влаге произошло небывалое недоразумение.
Как известно, во время войны было затруднено получение спирта. А с началом революции оно стало еще труднее. Но голь на выдумки хитра. И мой о. протодиакон, не без участия друзей, умудрился в мае, 1917 года получить из казенного склада ведро спирту «на чистку церковной утвари». Каким-то образом это стало известно начальнику Штаба Верховного генералу А. И. Деникину.
– Слушайте, – обратился он, при встрече со мной, – ваш протодиакон взял из склада ведро спирта на чистку церковной утвари. Это черт знает, что такое! Они же сопьются...
Я вызвал к себе протодиакона.
– Вы брали спирт из склада?
– Так точно, ваше высокопреподобие!
– На чистку церковной утвари?
– Так точно!
– Это целое ведро-то?
– Ваше высокопреподобие, здешний ксендз взял на чистку своей церковной утвари целых пять ведер, а мы всего одно ведро.
– Мне до ксендза нет дела, а вы впредь чем хотите чистите утварь, только не спиртом.
– Слушаю, – ответил с низким поклоном о. Сперанский.
«Ну, что с ним поделаешь! Повинную голову меч не сечет», – подумал я.

Протопресвитер Георгий Шавельский,
"Воспоминания последнего протопресвитера
русской армии и флота"




Из отворенной двери валит пар. В мыльне стало жарко... Первым показался с веником в руках Тарасов. А за ним двигалось некое косматое чудище с косматыми волосами по плечам и ржало от восторга.
Даже Тарасов перед ним казался маленьким.
Оба красные, с выпученными глазами прут к душу, и чудище снова ржет и, как слон, поворачивается под холодным дождем...
Сразу узнал его – мы десятки раз встречались на разных торжествах и, между прочим, на бегах и скачках, где он нередко бывал, всегда во время антрактов скрываясь где-нибудь в дальнем углу, ибо, как он говорил: "Не подобает бывать духовной особе на конском ристалище, начальство увидит, а я до коней любитель!"
Подходит к буфету. Наливает ему буфетчик чайный стакан водки, а то, если другой буфетчик не знает да нальет, как всем, рюмку, он сейчас загудит:
– Ты что это? А? Кому наливаешь? Этим воробья причащать, а не отцу протодьякону пить.
Впрочем, все буфеты знали протодьякона Шеховцева, от возглашения "Многая лета" которого на купеческих свадьбах свечи гасли и под люстрами хрустальные висюльки со звоном трепетали.

В.А. Гиляровский,
"
Москва и москвичи"