Феофан затворник. Два святителя Тихон Задонский и Феофан Затворник

Паломнические поездки.

Великий Архидиакон (Л.К. Розова)
Архидиакон Стефан Гавшев (Прот. Н. Воробьев)
Московские протодиаконы (В.А. Алексеев)
И голос прекрасный, что Бог тебе дал... (М.Воробьев)
Московский протодиакон Михаил Кузьмич Холмогоров (В.А. Любартович)
Протодиакон Сергий Туриков (Свящ. В. Рожков)
Минский протодиакон Леонид Божко (свящ. А. Шрамко)
Памяти протодиакона Николая Поршникова (свящ. С. Ган)
Песнопевец Господень (К.Я. Пирогов)
Юбилей Архидиакона (Интервью с архид. Андреем Мазуром)
Тебе, Господи, буду петь (Интервью с протод. Вячеславом Кокоревым)
Поющий чин (Интервью с протод. Михаилом Беликовым)
Диакон Феодор Соловьёв (старец Алексий Зосимовский) (протоиерей И.Четверухин, Е.Л.Четверухина)
Диакон Аристарх Сурмели (Л.И. Хмелинина-Сурмели)
Диакон Сергий Трубачев (Игумен Андроник (Трубачев)
Мелочи архи-, прото-, и просто диаконской жизни (Прот. М. Ардов)
Диаконские истории
Диаконы в художественной прозе
Диаконы в мемуарной литературе
Протодиакон Николай Триантафиллидис
Протодиакон Киево-Софийского кафедрального собора Николай Заградский
Библиотека Диаконы (Очерки, интервью, жизнеописания) Диаконы в художественной прозе
Печать

Диаконы в художественной прозе

С крыши орут – едет!..

Карета, с выносным, мальчишкой. Келейник соскакивает с козел, откидывает дверцу. Прибывший раньше протодьякон встречает с батюшками и причтом. Ведут архиерея по песочку, на лестницу. Протодьякон ушёл вперед, закрыл собою окно и потрясает ужасом:

Исполла э-ти де-спо-та-ааааа…

Рычанье его выкатывается в сени, гремит по стеклам, на улицу. Из кухни кричит Гаранька:

– Эй, зачинаю расстегаи!..

– Зачина-ай!.. – кричит Василь-Василич умоляющим голосом и почему-то пляшет.

Стол огромный. Чего только нет на нем! Рыбы, рыбы… икорницы в хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная семга, лососина, белорыбица-жемчужница, с зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетровый в уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, в которой торчком ложки, розовые масленки с золотистым кипящим маслом на камфорках, графинчики, бутылки…

Несут блины, под покровом.

– Ваше преосвященство!..

Архиерей сухощавый, строгий, - как говорится, постный. Кушает мало, скромно. Протодьякон – против него, громаден, страшен. Я вижу с уголка, как раскрывается его рот до зева, и наваленные блины, серые от икры текучей, льются в протодьякона стопами. Плывет к нему сиг, и отплывает с разрытым боком. Льется масло в икру, в сметану. Льется по редкой бородке протодьякона, по мягким губам, малиновым.

– Ваше преосвященство… а расстегайчика-то к ушице!..

– Ах, мы, чревоугодники… Воистину, удивительный расстегай!.. – слышится в тишине, как шелест, с померкших губ.

– Самые знаменитые, гаранькинские расстегаи, ваше преосвященство, на всю Москву-с!..

– Слышал, слышал… Наградит же Господь талантом для нашего искушения!.. Уди-ви-тельный расстегай…

– Ваше преосвященство… дозвольте просить ещё?..

– Благослови, преосвященный владыко… – рычит протодьякон, отжевавшись, и откидывает ручищей копну волос.

– Ну-ну, отверзи уста, протодьякон, возблагодари…– ласково говорит преосвященный. – Вздохни немножко…

Василь-Василич чего-то машет, и вдруг садится на корточки! На лестнице запруда, в передней давка. Протодьякон в славе: голосом гасит лампы и выпирает стекла. Начинает из глубины, где сейчас у него блины, кажется мне, по голосу-ворчанью. Волосы его ходят под урчанье. Начинают дрожать лафитнички – мелким звоном. Дрожат хрустали на люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, как на шее у протодьякона дрожит-набухает жила, как склонилась в сметане ложка… чувствую, как в груди у меня спирает и режет в ухе. Господи, упадет потолок сейчас!

– Преосвященному и всему освященному собору… и честному дому сему… –

Мно-га-я… ле… т-та-а-ааааа!!!

Гукнуло-треснуло в рояле, погасла в углу перед образом лампадка!.. Падают ножи и вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:

– Го-споди!…

От протодьякона жар и дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас…

И. Шмелев «Масленица»




Благочинный погладил меня по голове и погрозился протодьякону:

– Голосок-то посдержи, баловник. Бабушка у Паленовых с твоего рыку душу Богу отдала за елеосвящением… и Апостола не довозгласил, а из нее и дух вон!

И. Шмелев «Соборование»




Перед маседуваном, вызвали певчих, которые пировали в детской, «на заднем столе с музыкантами». А уж они сомлели: баса Ломшакова сам Фирсанов поддерживал под плечи. И сомлели, а себя помнили, – доказали. О. протодьякон разгорелся превыше меры, но так показал себя, что в передней шуба упала с вешалки, а владыка ушки себе прикрыть изволил. Такое многолетие ему протодьякон возгласил, – никто и не помнил такого духотрясения. Как довел до... «...мно-гая лет-та-а-а-а...» – приостановился, выкатил кровью налитые глаза, страшные-страшные... хлебнул воздуху, словно ковшом черпнул, выпятил грудь, горой-животом надулся... – все так и замерли, будто и страх, и радость, что-то вот-вот случится... а официант старичок ложечки уронил с подноса. И так-то ахнул... так во все легкие-нелегкие запустил... – грохот, и звон и дребезг. Все глядели потом стекло в окошке, напротив как раз протодьяконова духа, – лопнуло, говорят, от воздушного сотрясения, «от утробы». И опять многолетие возгласил – «дому сему» и «домовладыке, его тезоименитство ныне зде празднуем»... со чады и домочадцы... – чуть ли еще не оглушительнее; говорили – «и ка-ак у него не лопнет..?!» – вскрикнула тетя Люба, шикнули на нее. Я видел, как дрожали хрусталики на канделябрах, как фужерчики на столе тряслись и звякали друг о дружку... – и все потонуло-рухнуло в бешеном взрыве певчих. Сказывали, что на Калужском рынке, дворов за двадцать от нас, слышали у басейной башни, как катилось последнее – «лет-та-а-а-а...» – протодьякона. Что говорить, слава на всю Москву, и до Петербурга даже: не раз оптовики с Калашниковской и богатей с Апраксина рынка вызывали депешами – «возгласить». Кончил – и отвалился на пододвинутое Фирсановым большое кресло, – отдыхивал, отпиваясь «редлиховской» с ледком.

И так, после этой бури, упокоительно-ласково прошелестело слабенькое-владычнее – «мир ти». И радовались все, зная, как сманивал «казанскую нашу славу» Город, сулил золотые горы: не покинул отец протодьякон Примагентов широкого, теплого Замоскворечья.

И. Шмелев «Празднование»




Впечатление анафематствования в неделю православия по свидетельству беллетристики. Г. Скиталец [1] в рассказе «Октава» изображает со своей точки зрения впечатление обряда анафематствования в неделю православия (в воскресенье первой недели Великого поста) или, как он выражается, применительно к народному языку, «проклятия» - в соборе губернского города.

… «Архиерей, в сопровождении священников и диаконов, вышел из алтаря на средину собора. Он стоял там на своем возвышении, окруженный духовенством, выше всего народа. Драгоценные камни его золотой митры горели разноцветными искорками.

Около левого клироса устроен был высокий помост, вроде кафедры, застланный красным сукном.

Народ слился в тесную толпу и замер в каком-то таинственном ожидании. Сдержанный шепот, кашель, шарканье ног по камню пола гулко плавали под куполом.

Наконец, из левых дверей алтаря медленно вышел старый протодиакон в белой серебряной ризе и с седыми, тяжелыми волосами, словно вылитыми из серебра, – приземистый, сутуловатый и широкий. Лицо у него было огромное, с крупными и суровыми чертами, все заросшее седою бородой, с мрачным взглядом из-под огромных седых бровей. Медленно и тяжело, словно чугунный, протодиакон с трудом поднялся по ступеням на высокий помост и положил перед собою тонкую черную книгу.

В церкви настала томительная тишина. Сотни людей застыли в ожидании, прижимаясь к светлой фигуре архиерея, окруженной на средине церкви священниками в белых ризах. Казалось, что протодиакон будет исполнять какую-то тяжелую и суровую обязанность, и мрачный вид его внушал толпе безотчетный страх. Ярко освещенный собор, полный народа, стал беззвучен, точно в нем никого не было, точно он был видением или картиной.

И вот в этой странной тишине протодиакон запел один громадным и страшно густым басом печальный, таинственный и странный напев, от которого веяло чем-то древним. Казалось, что это пел сам неумолимый рок, судьба, выносящая печальный приговор, который ничто не в силах изменить. Что-то фатальное звучало в этой несокрушимой убежденности.

Он пел:

Кто Бог велий, яко Бог наш?

Ты еси Бог, творяй чудеса…

Волнообразный голос его, тяжелый и темный, как смола, лился черной и густой массой, печальными полутонами, начавшись с верхней ноты и постепенно спускаясь книзу. Этот голос плыл по огромному собору, наполнял купол и колыхал воздух.

Протодиакон остановился, провел по лицу и бороде широкой ладонью, которая вся заросла серебряными волосами, и переждал, пока утихнет эхо, встревоженное его могучим голосом. Потом он опять запел тот же напев, только тоном выше:

Кто Бог велий…

В этом тоне его исполинский голос стал похож на огромную грозовую тучу с отдаленным громом, которая надвигается, охватывая небо. Этот чугунный, грохочущий голос, печальный и мрачный, был тверд и тяжел: казалось, что его можно было ощупать руками в воздухе, и что, дойдя до человека, он прижмет его к стене и раздавит.

Протодиакон опять остановился и ждал, когда утихнет эхо.

В третий раз он запел ещё на тон выше, все с такими же печальными и странными полутонами. Этот громадный и страшный вопрос о Боге грянул теперь грозно и сокрушающе, наполнив собою собор. Ответом на него было только могучее, неумолкающее эхо и, когда оно успокоилось, снова настала тишина.

Тогда протодиакон вынул золотые очки, надел их и развернул черную книгу.

Верую во Единаго Бога Отца…

Крепко отчеканивая каждый слог, начал он читать громовым и торжественным голосом. Каждое слово его тяжело падало в воздух.

Когда протодиакон кончил громоподобное чтение Символа веры, снова наступила тишина, и он опять запел первоначальный мрачный и зловещий (?) напев, построенный из полутонов:

Сия вера истинная.

Сия вера апостольская.

Сия вера православная…

Теперь протодиакон как бы кончил утверждение веры и приступил к вопросу о тех, кто уклонился от нее.

Он опять развернул книгу и начал читать, размеренно отчеканивая слова, словно прибивал их гвоздями.

Утверждающим, что Мария Дева не была Девою… – сурово и гневно неслось по собору.

Протодиакон перевел дух и грянул уже во всю силу, вдвое громче, чем до этих пор, голосом, который страшно было слушать:

Анафема!..

От этого возгласа все как бы всколыхнулось в соборе.

Из тысячи грудей народа вылетел общий вздох, испуганный и печальный.

А в это время архиерей и священники запели все в унисон, словно зарыдали:

Анафема! Анафема! Анафема!..

Потом запел архиерейский хор, жалобно и грустно повторяя то же слово:

Анафема! Анафема!

А протодиакон опять загремел колыхающимся, огромным голосом:

Утверждающим, что Иисус Христос не был сыном Божиим…

Гул ужаса прошел в толпе.

Анафема!

И опять все колыхнулось, и священники жалобно запели в унисон, и снова откликнулся хор.

Сомневающимся… – сурово загремел протодиакон – в бытии Божием…

Гул в толпе возрастал все более и более.

Анафема!

В толпе пробежал какой-то странный жалобный ропот, общий стон, послышались всхлипывания, кто-то истерично вскрикнул, у стоявших впереди слезы текли по лицу.

Анафема! – неумолимо и сурово гремел ужасный голос, как раскат грома, потрясающий небо. Собор наполнился этим раскатом, и удар его с треском разрядился в куполе. Казалось, что купол валится.

Над толпой пронесся гул плача и ужаса»… (Душесп. Чт.).

Новгородские епархиальные ведомости №4 (1904 г.)




[1] Под этим псевдонимом писал Степан Гаврилович Петров, известный беллетрист начала ХХ века (А-ъ)