Тебе, Господи, буду петь (Интервью с протод. Вячеславом Кокоревым) Печать
Диаконы (Очерки, интервью, жизнеописания)

ТЕБЕ, ГОСПОДИ, БУДУ ПЕТЬ

Православное обозрение "Община XXI век"
№4(29) май 2003

Протодиакон Вячеслав КокоревПротодиакон о. Вячеслав Кокорев – единственный священнослужитель РПЦ, одновременно являющийся солистом Филармонии. Его творчество – это уникальные религиозно-музыкальные программы, в которых использованы около двухсот ранее неизвестных романсов на религиозную тему – результат специальных поисков в библиотеках и архивах. После концерта для школьников, который проходил в одной из московских детских библиотек, о. Вячеслав рассказал о себе, своем творчестве, поделился воспоминаниями. Его биография вобрала в себя характерные особенности жизни Церкви при советской власти.

Как вы стали певцом? И как появилась идея делать религиозно-музыкальные программы?

Еще 18-летним юношей я начал ездить в Лавру. А там на клирос пускали и мирян с голосами, не только монахов и семинаристов. Познакомившись с отцом Матфеем, он и сейчас известный регент, я стал получать первые навыки церковного пения. В 1967 году я устроился как профессиональный певчий в Новодевичий монастырь. Впоследствии закончил музыкальное училище Ипполитова-Иванова по классу вокала.

Еще учась на четвертом курсе музыкального училища, я начал работать в Московской областной филармонии, окончательно решив оставить полученную ранее инженерную профессию. Идея составлять религиозные музыкальные программы пришла не сразу. Я уже несколько лет служил диаконом, продолжал сотрудничать с Филармонией. И стал думать, а что я могу сделать. Предложил свою программу: арии и романсы на религиозную тему.

А их ведь не много. Тогда я решил покопаться, поискать. В итоге получилось несколько программ, в которых впервые звучат ранее неизвестные романсы. Сразу же я начал сопровождать концерты вступительным словом, беседой. Например, ария Шакловитого пояснялась рассказом об этой эпохе, о личности самого боярина и т.п. Самая первая программа состояла из произведений на военную тему: "Как король шел на войну", "Два великана", "Ночной смотр" и другие вещи из классики, а потом слова о том, что такое война, откуда она, как же заповедь "не убий", и в конце как противопоставление "Христос воскрес". Вот такой антивоенный цикл. Потом была программа "Христос в поэзии и музыке", для чего понадобилось провести целое музыкальное исследование, "Религиозные мотивы в творчестве Лермонтова" и многие другие.

Собрав все свои знания по искусству, я проповедую через музыку. И никогда не работаю на потребу публике, рассматриваю свою деятельность как род миссионерства.

В концертных поездках иногда приходилось по часу, а то и больше отвечать на вопросы. Я проехал от Магадана и Владивостока до Ужгорода и Калининграда. Случилось даже выступить в Шушенском в доме-музее Ильича. Там был замечательный белый рояль.

А вторая сторона вашего служения диаконство, как оно вошло в вашу жизнь?

Здесь все сложнее. Это отдельная история. Так распорядилась судьба, что я познакомился с очень интересной личностью – религиозным диссидентом Анатолием Эммануиловичем Красновым-Левитиным. Это был очень эрудированный человек, богослов, историк, филолог. Дружба с ним привела к тому, что я попал "на заметку" в "органы", для которых Анатолий Эммануилович был фигурой одиозной.

Я несколько раз пытался принять сан, но тогда существовала "вертушка" – с помощью специальной почты очень быстро о человеке собиралась информация во всех инстанциях. Я был неблагонадежен и решил, что путь священнослужителя для меня закрыт навсегда. Работал в Филармонии, сотрудничал с оперным театром. Однако в 1984 году я поехал на Ярмарку певцов в Новосибирск и там познакомился с митрополитом Гедеоном, тогда он был архиепископом. Узнав, что я уже хорошо знаком с особенностями диаконской службы, он испытал меня в вере и рукоположил. Произошло это быстро, так что "проверить" меня органы просто не успели: то ли Сибирь далеко, то ли в их спецпочте бюрократические проволочки подвели. Да и епархия эта была в то время самой большой: два края, две автономные области и пять областей. В каждой из этих частей свой уполномоченный из Комитета по делам религий, то есть тот, кто должен собирать информацию о благонадежности. Как правило, это были либо партработники, либо отставные сотрудники КГБ, часто полковники. "Мой" уполномоченный был не совсем обычный для этой должности человек: капитан 3 ранга в отставке, замполит, служивший на флоте, – по характеру добрый, пожалуй, даже мягкий человек. Взял мое заявление, тут же подписал и отправил меня служить. И только через месяц ко мне на дом явился сотрудник КГБ и сказал: "Мы вас прозевали". Попытался ненавязчиво предложить сотрудничество: "Мы, конечно, понимаем, что вряд ли вы будете с нами сотрудничать:" – Знал, что я всегда категорически от этого отказывался. А на прощание я ему пообещал, что если встречу шпиона, то обязательно сообщу куда следует.

Через несколько лет я вернулся из Сибири в Москву, экстерном закончил семинарию и академию, стал преподавать там вокал. Параллельно сотрудничал с Филармонией. И вот тогда-то и начал составлять религиозно-музыкальные циклы.

Вы воспитывались в религиозной семье?

Нет. Биография моя для человека, пришедшего в Церковь по убеждению, очевидно, типичная и понятная тому, кто сам почувствовал призыв Бога. Я родился в семье, где не было религиозного воспитания, и начал ходить в церковь не просто ради посещения богослужений, а почувствовал переворот в жизни. Видимо, таков путь к Богу тех, кого Он сам призывает.

Я родился в Москве. Когда мне было около двух лет, меня крестила бабушка со стороны отца, глубоко верующая женщина. А для родителей это была просто традиция. Помню, что бабушка меня водила в церковь, когда я приезжал к ней в Липецк, и мы вместе дома молились. Мне было тогда лет пять. После уже никто меня в храм не водил. А сам я почувствовал такую потребность в 12 лет. С тех пор не было ни одной Пасхи, чтобы я не посетил церковь.

Жил я тогда на Гоголевском бульваре. В одном из переулков Старого Арбата была Филипповская церковь. Она и сейчас открыта и никогда не закрывалась, теперь у нее статус Александрийского подворья. Так сложилось, что именно в нашей квартире жил священник из этого храма отец Василий Серебренников. Он был кандидат медицинских наук, сын известного в то время профессора-отоларинголога Серебренникова. Недавно вышла книга о священнике из храма Иоанна-воина на Якиманке отце Александре Воскресенском. Так вот наш отец Василий и его жена Маргарита Васильевна были его духовными чадами. В этой книге есть несколько страниц, посвященных семье Серебренниковых, в том числе матери отца Василия. Она была весьма неординарной личностью. И вот с ней-то у меня были интересные беседы. Дворянка по происхождению, Мария Алексеевна воспитывалась в марксистской среде и уже в зрелом возрасте пришла к Богу. Родители мои даже запрещали мне с ними общаться, а отца Василия просили "не сбивать меня с пути истинного". Но Мария Алексеевна все равно со мной разговаривала и, в особенности, наши беседы приобрели для меня большое значение, когда мне исполнилось 18 лет. Я остро почувствовал необходимость веры, да и просто, что Бог есть. Моя первая исповедь состоялась при содействии Марии Алексеевны: она отвела меня к отцу Иоанну, тоже, как тогда говорили, "из бывших". Во время исповеди я не мог выдавить из себя ни слова, батюшка перечислял грехи, а я ощущал себя великим грешником. Потом он посмотрел на меня и, поняв, что я раскаиваюсь, возложил епитрахиль. С тех пор я начал ходить в церковь постоянно, а не только на Пасху.

Это было начало 60-х годов. И хотя Мария Алексеевна говорила мне, чтобы я был поосторожней, я не чувствовал никакой опасности, не зная достаточно хорошо, что тогда в нашей стране верующих брали "на заметку". Узнавал, где какие храмы есть в Москве, ходил на службы. Заводя разговоры с прихожанами в церкви, удивлялся, что они от меня шарахаются – это был пик хрущевских гонений на Церковь. На периферии вовсю закрывались храмы. А Мария Алексеевна не все рассказывала, видимо, боялась обрушить на меня всю информацию сразу.

Помню, как в 1964 году закрыли, а потом и снесли храм на Преображенке в Москве, где служил митрополит Николай. Я был там на последней службе, куда пришли около трех тысяч человек. Собирали подписи, не выходили из храма два-три дня. Конечно, в Москве в то время брандспойтов не применяли для разгона людей, не то, что на периферии, как, например, в Молдавии или в Почаевской лавре зимой, но ведь есть-пить все равно захочешь: Оттуда выпускали, а обратно уже не впускали. И чудную мозаичную церковь 18 века взорвали. Мотивировали это необходимостью постройки метро. Но оно находится примерно в восьмистах-тысяче метров от того места, где стоял храм.

Когда я начал ездить в Лавру петь на клиросе, меня забирали в комнату милиции при музее. А уже там со мной беседовали люди в штатском, понятно, что из КГБ. Тем не менее, в то время кое-где еще можно было услышать хорошее церковное пение. В Богоявленском соборе, например, был прекрасный регент Комаров, служил архидиакон Прокимнов, старый уже человек. А протодиаконская служба в целом угасала. На Большой Ордынке в храме во имя иконы Божьей Матери "Всех Скорбящих Радости" пел замечательный хор Матвеева, в котором было много студентов из консерватории и ряд артистов из Большого театра. Раз в год там исполнялась "Всенощная" Рахманинова, "Литургия" Чайковского. Этого нигде нельзя было услышать, поэтому храм заполняла сплошь музыкальная публика. Но в конце 60-х годов церковная музыка "вышла на эстраду". Была пробита брешь талантливым хормейстером Юрловым, духовную музыку начали исполнять.

Подобное сочетание диакон и оперный певец в одном лице кажется необычным.

Нет, в этом качестве я отнюдь не уникален. Надо сказать, что перед войной, когда церкви позакрывали, в Большом театре пели аж сразу четыре протодиакона на ведущих партиях. Самый известный из них Максим Дормидонтович Михайлов, народный артист СССР, до этого семнадцать лет прослуживший в Церкви. Раньше ведь люди, которые ходили в оперу, посещали и церковь, поэтому могли сравнивать голоса. Моя бабушка рассказывала, как слушала Шаляпина и архидиакона Розова. И требования к диаконскому пению были достаточно высокие, этому учили, была школа, которая ныне утеряна.

Правда, в какой-то степени традиция сохранилась в Санкт-Петербурге. Консерватория и Духовная академия там расположены в одном городе: семинаристы ходили к консерваторским педагогам учиться пению. А Троице-Сергиева лавра за 70 верст от Москвы. К тому же для диаконского служения имеет значение не только хороший слух и поставленный голос, диакон должен еще иметь манеру исполнения, ведь он несет с собой определенный образ, нужно уметь "себя нести". А вот этого почти и не осталось сейчас.

Но вы говорили, что еще застали диаконов "старой школы". Вы специально учились у кого-то из них?

Самое большое впечатление на меня произвел протодиакон Федор Михайлович Юдин, служивший в Троице-Сергиевой лавре. Он был "белый" протодиакон, специальным распоряжением Патриарха Алексия I назначенный в Лавру. Это человек 20-х годов, отсидевший в свое время десять лет, говорили, что пел в Филармонии – у него был шикарный драматический баритон. И внешне очень интересный: высокого роста, с прекрасными манерами, умением "подать себя" как диакона. Он очень украшал службу. Впоследствии я старался что-то перенять у него, поскольку у меня тоже баритон, а не бас. У баса, с музыкальной точки зрения, возгласы подаются иначе и свои нюансы существуют.

В том же храме на Большой Ордынке служил диаконом бывший оперный певец Константин Михайлович Егоров. И у него я старался научиться. Он пел сугубую ектению по нотам - соло в сопровождении хора. Это было сочинение композитора протоиерея Боянова, расстрелянного в 30-е годы. Больше я никогда такого не слышал.

С 1988 года - тысячелетия Крещения Руси проводятся фестивали духовной музыки. А хорошо ли это, что в концерте исполняют молитвы?

Все зависит от того, как исполняют и для чего. Если это пропаганда музыкальной культуры, с одной стороны, и духовной культуры, с другой, то должно быть вступительное слово музыковеда и священнослужителя. Тогда это будет полезно. И потом не надо превращать церковь в концертный зал, а концертный зал в церковь. Но дело в том, что и до революции духовная музыка звучала в концертах. Это старая традиция. Некоторые произведения Бортнянского, например, весьма громоздкие, их невозможно целиком исполнить во время службы.

Относительно "концертов в храме" есть точка зрения, что петь должны только вокалисты с музыкальным образованием, чтобы было обязательно красиво. Но ведь, с другой стороны, на клиросе не поют, на клиросе молятся.

Молитва идет через пение. Многое зависит, естественно, от регента: кто в хоре поет, как регент учит певцов. Раньше в Санкт-Петербурге была придворная певческая капелла, которая и выпускала церковных певчих, в Москве был Синодальный хор. Хороший уровень подготовки вокалистов, высокое исполнительское мастерство – все это было неразрывно связано с исполнительской практикой. Просто мы во многом утеряли традиции. Люди даже не знают, на что равняться.

Например, в хоре Матвеева практически все были верующие, иных к вере приводило пение на клиросе, само пребывание в храме. Но если приходил неверующий просто заработать деньги, Матвеев ему говорил: "Будь любезен исполнять то, что я прошу. Если написаны вот эти нюансы, их и надо исполнить. Например, мaestoso, то есть мистически, молитвенно, – значит и петь надо молитвенно. Как хочешь входи в образ". Артистизм присущ любому профессиональному вокалисту. А работа над религиозным образом даром не проходит, как мне говорили актеры, игравшие в спектакле "Братья Карамазовы".

Могут сказать, к чему вся эта "театральщина": хоры, соло во время службы. Но во всем должны быть чувство меры и вкус. Если они есть, то исполнение даже может вызвать слезы и будет только помогать молитве.

Беседовала Анна Солдаткина.